ПЕСНЯ О НОЖЕ

Сергей-Волеслав Шеломенец

Я беру в руку нож. Он у меня особенный.  Заказывал я его за две тысячи километров . Просто  кузнецы что ближе при всех своих достоинствах не смогли бы создать то, что мне нужно.

Его образ, форма клинка, плоть сплетённая из железа и стали с особым ухватом для пальцев в основание, рукоять из бересты и особопрочного дерева которая не скользит даже в пропотевшей ладони. Он  выверен десятком лет стараний в работе другими ножами. Все они были не плохи, просто они были другими. Этот – нет.  Он особый, отдельный от всех. Он – мой, он – я. Дока-оружейник, что его создал, два раза посылал меня так далеко, что не всякий бы вернулся. Он, мастер, природный кузнец был уверен, что с первого раза сделал всё, что я просил. Его возмущало моё не желание признать его гениальность сразу просто, потому что он сам в ней уверен. Он сопротивлялся всем моим попыткам получить именно то, что я хотел. Его упорство, выраженное в особых, кузнечных «заклинаниях» впечатаны в плоть ножа ударами кузнечного молота. Я победил. Просто потому что хорошо знаю кузнецов. Я и сам кузнец. Его «творящая» натура, падкая на решение невозможных задач сдалась моему желанию. Он, сваривая слои лютых, крепких видов стали с мягким, безхарактерными железяками, томя в жару и опрастывая холодом, породил характер что сам, по своей воле, после почти десяти месяцев настойчивого желания моего подружиться с ним согласился, что возвращать жизнь для него судьба. Мой поклон Фёдору Тимофеевичу.

Я прожил с ещё диким, жаждущим крови и плоти куском укладной стали, которую на востоке привыкли называть дамасской, несколько веков уместившихся в короткие месяцы. Я с ним спал. Я возил его в лес, чтоб показать красивые и сильные места, что поддерживают жизнь моей души. Я рассказывал ему о нём самом и людях что придут к нам, что попросить возвращения здоровья и способности мечтать. Я ложил его с собою в постель,  перед тем заточив до бритвенной остроты чтоб научить его и себя чувствовать неоднозначное предназначение заточенной стали. Мы с ним купались в тёплых и студёных речках и озёрах, закаляя характеры и тела друг-друга. Я рассказывал ему сказки о его предках веками сопровождавших по жизни предков моих. И вот, он принял меня, себя. Судьбу и предназначение. И я взял его в руку.

 

Пространство между мной и Им исчезает. Мы – одно. Не я это нож, и не он это я. Мы – одно. Имени для Нас у меня нет. Мы, это просто, до истотности до самодостаточности. Нашей задачей, целью и мечтой становится та душа, что вместе с телом сейчас доверилась нам. С ней, с душой мы уже обо всём договорились. Мы поняли что и, как и главное, зачем будем делать. Договора между душами это всегда просто. Не просто найти слова соответствующие тем договорам, что сейчас необходимы, но душа душу всегда поймёт, и поверит, и доверит себя.

Мы видим, что и как сейчас будем делать. Это виденье как образ действия уже есть. Он, этот образ сейчас уже выстроился над душой, что пришла за помощью строгой последовательностью действий и движений. Выветренность работы, ра-ботать, говорить на языке Бога, избыточная ясность того языка на котором душа говорит с богом ровна по силе знанию смысла своей жизни во всей полноте воплощений. Нам сейчас осталось самое простое, попасть в это виденье, в это движение к богу не ошибиться, не соврать, не вырывая на своей силе доверившуюся нам душу из боли и потерянности. Не подменять её, души подвиг своим мастерством и всевозможностью. Пусть сама. Мы только показываем ей, где у ней её нет. Где потерянно осознование себя цельной и живой. Где когда-то, под влиянием секундной слабости или боли, растерянности, усталость или испуга в плоть души и сознания вошёл чужой дух. Нет, не плохой или злой. Просто чужой. Вошёл случайно, не намеренно, просто из любопытства увидев, что где то рядом с ним появилось что то, чего он раньше не видел. И он попался в ловушку рачительности человеческого сознания. Его теперь держит то пространство, куда он по любопытству сунулся. Ему, чужому духу, здесь плохо. Здесь всё не так как он привык. Другие условия, другая среда и сила. Ему просто не остаётся другого выбора, как начать устраивать всё под себя. Он создаёт границу, отделяющую его от всего остального. Он меняет условия и среду, приспосабливая их под свою природу. Он стремится выжить, и даже не догадывается, что его жизнь разрушает чью-то другую.

Мы, это видим. Мы не стремимся убить или выгнать. Мы – выпускаем.

Призрак, тело внимания клинка, превосходящее его раза в три по объёму, уже касается внешних, самых чувствительных слоёв сознания. Мы смотрим на душу заключённую в тело, в последний раз выверяя свою внутреннюю тишину. Руки с ножом неспешно опускаются на тело. Началось.

Сознание вообще видимо не умеет бояться, как не умеет этого бесплотный дух постигающий мир что просто не способен причинить ему духу вреда. Страху дух, воплощённый в тело надо учить с детства, с первого появления в мире людей. Без страха – ужасно.  Мир вокруг становится неуправляемо опасным. Любая вовремя не распознанная случайность может прервать дело, движение, жизнь. Мы восстанавливаем саму естественную способность бояться. Возвращаем телу ощущение себя, как части мира способного и подсказать, и предупредить, и научить. Страх как умение предвидеть угрозу разрушения, и не только своего, расправляется из безобразных бугров и дырок. Растекается по телу, устраиваясь на положенных ему устроением местах. Страх раскрывает окошки сознания через которые душа слышит и чувствует себя во внешне, грубом мире. Призрак ножа, скользя по неровностям тела боли материка, на котором как на матушке земле прорастает всё что питает и защищает, выглаживает саму способность бояться. Жива, душа живая очнувшись от созерцания окружающего её мира, с удивлением замечает что, где то, в её хозяйстве обнаружилось место, где её нет. Она же душа. Она может всё что хочет. Она наше божественное проявление и потому, убедившись в необходимости действовать, а свой покой она ценит как высшую задачу,  Жива, возвращает себе потерянное, впрессовывая чужой дух вовне себя. Сознание, расширяясь на потерянный когда то, объём отдаёт тепло телу. Появляется испарина, то тепло души, что выходит из тела, сопровождая торжество Живы, вернувшей себе часть потерянной, когда то жизни.

Мы, я и нож, только наблюдатели в битве за души за вечность. Мы своим вниманием сопровождаем течение движения по телу, подсвечиваем словами и движением себя, выверяем точность и полноту работы.

Конечно там, в глубине ремесла есть свои тонкости и навыки. Но их мы прошли, давно сделав своей сутью, и теперь не задумываемся как, мы делаем, то, что делаем мы только попутчики души в её стремление к себе.

Иногда, не часто я чуть-чуть отхожу в сторону не разрывая нашего – мы. Мне хочется посмотреть как Он, нож работает. В эти моменты его врождённое ехидство сменяется, какой то, почти божественной прозорливостью. Он исключительно точен в управление напряжением тела боли. Не позволяя себе допустить страха больше чем необходимо для вскрытия «пузырей-гворов», вместилищ чужых духов, он ещё умудряется удерживать тело в той же, необходимой для успешной работы упругости. Со стороны я вижу, сила нажатия на тела больше чем способность плоти сопротивляться нажиму заточенной стали. Упругость, как способность живого сохранять жизнь достигает всей своей полноты. Тело пропускает призрак и кованую плоть ножа не только через растягивающиеся кожу и мышцы, даже твердь суставов и костей не преграда для моего разумника ножа. Он достаёт до слоёв сознания-тела даже там. Где бывали только врачи со своими  чудо лучами. Он проходит через все слои боли не тревожа их, чтобы попасть в ту, первую, во истину ставшую причиной появления всего остального.

Мы с ножом опять молодцы.